Семейная память о войне

WarМои родители участвовали в войне. В юные годы мне казалось это совершенно естественным. Но теперь, когда я стал взрослым человеком, у меня возникло множество самых разных вопросов, сложных мыслей и непростых чувств. Я о многом говорил с мамой и еще больше с отцом, поскольку он ее пережил. Проходят годы, и каждая мелочь обретает ценность.

Родители были родом из Подмосковья. Мой дед, отец моей мамы Василий Тихонович Кротков, был профессором. Семья по тем временам жила неплохо. После школы мама поступила в ИФЛИ. Это был замечательный вуз, о котором до сих пор ходят легенды. В 1941 году, будучи совсем юной девушкой, она ушла добровольцем на фронт. В боях под Москвой Татьяна была награждена медалью «За отвагу» и всю жизнь этим гордилась. Мама рассказывала, что они держали оборону на какой-то крохотной речушке. Внезапно появились немецкие солдаты. Они были еще на относительно большом расстоянии и приближались очень осторожно. И вдруг пулемет заело. Неисправность была несложной, но ее нужно было устранить, а они приближались. Мама рассказывала, что она не испытывала страха, более того, ей показалось, что все вокруг как будто понарошку. Она спокойно поправила пулемет и открыла огонь, когда они были совсем близко. Ее сослуживец потом сказал: «Ну, Татьян, у тебя и нервы». Когда ей вручали медаль, командир отметил, что она поступила правильно, подпустив врага поближе. Но мама говорила, что это вышло как-то само собой.

Мама, тогда юная Татьяна Кроткова, для своих лет неплохо знала немецкий. Перед началом боев за освобождение Киева в 1943 году разведчики достали газету, которая выходила в оккупированном городе. Офицер развернул газету и попросил маму перевести, военные надеялись получить из газеты какую-нибудь ценную информацию. В центре газеты была большая рецензия на кинофильм «Белая сирень». «Ну, что там?» – спросил офицер. «Рецензия на кинофильм «Белая сирень», – ответила мама. «Какая сирень, что за чушь»? – удивился командир.

Мама рассказывала, что участвовала в форсировании Днепра: «Никогда в жизни я не испытывала такого ужаса».

После войны она закончила ИФЛИ, который к тому времени стал частью Московского университета. Татьяна Васильевна Кроткова с блеском преподавала гуманитарные дисциплины и с непередаваемым артистизмом читала лекции. Должен сказать, что моя мама была самым удивительным человеком из всех, кого я знал. Она прошла фронт, но ни капли не была похожа на тот образ фронтовички, который существовал еще в советские времена. Она любила модные платья, была очень женственна и поразительно остроумна. Лет с 15 я говорил с ней на самые сложные темы. Однажды мы заговорили о судьбе фельдмаршала Паулюса. Она рассказала, что он поменял свои взгляды и выступал на Нюрнбергском трибунале в качестве свидетеля. «А может, он испугался?» – спросил я с юношеским максимализмом. «Это после Сталинграда?» – ответила мама, бросив на меня непередаваемый взгляд.

Мой отец, Юрий Моисеевич Мовшевич, был человеком иного психологического склада. Сдержанный, немногословный, не склонный к проявлению излишних эмоций. Он служил с 1939 по 1946 год. Уже во время войны был отобран в авиашколу и с 1944 года до конца войны был летчиком-истребителем. В детстве, насмотревшись кинофильмов про войну, я как-то спросил отца: «Пап, а сколько ты сбил немецких самолетов?» «Один», – ответил отец. «А что так мало?» – сказал я простодушно. «Сколько смог», – ответил отец с добродушной улыбкой. Позднее я узнал, что тихий и осторожный в быту Юрий Моисеевич в годы войны совершил 49 боевых вылетов, провел 12 воздушных боев и сбил вражеский самолет. За это он получил орден Красной Звезды и медали «За взятие Берлина», «За освобождение Праги».

Из многих рассказов отца запомнилось, как он вместе с сослуживцами оказался в первом на их пути немецком городе. Этот город назывался Ельс. Отец говорил, что его больше всего поразила пустота. Ни одного жителя. Они заходили в дома, в пустые квартиры. Он говорил, что у него сложилось такое впечатление, что жителям неожиданно приказали собираться. «Видимо, люди хватали первое, что попало в руки», – заметил отец.

Уже будучи взрослым, я спросил отца: «А как ты спал в ночь перед боем?». «Прекрасно», – сказал отец с улыбкой. «А страх?» – добавил я. «Перед боем страха не было, во время боя тем более, там такое напряжение, что никаких иных чувств просто нет. А вот однажды вечером, когда поминали погибшего товарища, вдруг навалился ужас, еле стряхнул его с себя».

Помню, как отец рассказывал своему отцу, моему деду, Моисею Давидовичу, как в самом конце войны он случайно залетел на территорию, где немцы были в окружении. С непривычной для него эмоциональностью он описывал, как вокруг его самолета полыхали разрывы снарядов, но, слава Богу, ни один не попал. Еще он рассказывал, как летал над пустынным Дрезденом. Видимо, это зрелище потрясло его очень сильно.

Но чаще всего отец вспоминал, как вместе с бойцами они нашли погреб с ящиками шампанского: «Многие никогда не видели таких бутылок и не знали, как их открывать». Не знаю, сколько его тогда выпил отец, но хорошо помню, что он никогда больше шампанского не пил, даже под Новый год. Видимо, с тех пор.

И еще помню один рассказ отца: «Мы ночевали в немецких виллах, расположенных на берегу Эльбы. 8 мая уже собрались спать, когда вдруг началась пальба. Решили, что это стреляют немцы. Мы забаррикадировали дверь и приготовились отстреливаться. Вдруг слышим за дверью голос нашего дневального: «Товарищи офицеры, война кончилась! Открывайте, выходите!» На улице небо светилось.

Мысленные разговоры с родителями, и не только о войне, возникают у меня порой самым неожиданным образом. Наш мир, мягко говоря, несовершенен, но другого у нас нет. И сохранили его те, кто тогда воевал, в том числе и мои родители, Татьяна Васильевна Кроткова и Юрий Моисеевич Мовшевич.

Анатолий Мовшевич

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *