Хвостатая опера: «Собачье сердце» композитора Александра Раскатова

Хвостатая опера: «Собачье сердце» композитора Александра РаскатоваКомпозитор А. Раскатов покинул Россию в неспокойное время государственного переворота ГКЧП. Выпускник Московской консерватории и член Союза композиторов, он провел много времени в Германии и Франции, преподавал в Университете Стретсона в США. Ведущие музыканты и оркестры заказывают ему сочинения: Александр Михайлович работал с Гидоном Кремером и «Кремератой», с Юрием Башметом, Валерием Гергиевым и оркестром Мариинского театра, Струнным квартетом Бородина, Еленой Васильевой, Радио-Франс, камерным оркестром Штутгарта, симфоническим оркестром Базеля и многими другими. Жена Альберта Шнитке Ирина доверила Раскатову расшифровку манускрипта партитуры Девятой симфонии мужа, которая была написана им очень неразборчиво. Первая попытка интерпретации симфонии была предпринята близким другом Шнитке Г. Рождественским – Ирина Федоровна ее не признала.

– Когда вы уехали из России, вам трудно было адаптироваться?
– Я уехал по приглашению издательства Беляева. Этот удивительный меценат помогал в свое время и Скрябину, и многим другим музыкантам. Он завещал свое богатое наследство на поддержку в будущем российских композиторов. Его издательство прекрасно оплачивало композиторский труд. В начале девяностых годов в нем работали три куратора, которые прослушали мой авторский компакт-диск, вышедший тогда в Париже, и пригласили меня в Германию. Этот момент хронологически совпал со вторым путчем. Я воспользовался приглашением и уехал, несмотря на то, что питаю к Москве очень нежные чувства. Я сильно скучал по кухонным московским посиделкам, где главным героем был не богато накрытый стол, а обмен идеями. Сложнее всего было найти этот источник энергии, подключить себя к какому-то блоку питания. Какое-то время меня питал российский энергетический запас, а потом наступил вакуум. В России конкуренция между композиторами не стояла на первом плане – мы показывали друг другу незаконченные произведения, общались…

Я прожил 8 лет в Германии, сначала в городе Хайдельберг. Германия – это великая музыкальная страна, где происходит множество музыкальных событий, но в какой-то момент чисто в человеческом плане меня привлекла Франция. Сейчас я живу в Бретани, на побережье Атлантического океана – это связано с ощущением себя. Меня поразил необыкновенный вид океанской глади – он дает мне особую энергетику. Я часто шучу, что отступать некуда – дальше только Атлантический океан. Но окончательное место жизни еще не найдено.

– Вы уезжали в возрасте 40 лет, когда человек уже чего-то достигает. В России вы были довольно известны по музыке к кинофильмам. Не страшно было все бросать?
– Насчет фильмов… Помимо всего прочего, они давали возможность удивительных встреч. Мне было лет 30, я работал над музыкой к постановке «Дон Кихота», которого должен был играть Иннокентий Смоктуновский. Я написал для него песню, и вот он пришел ко мне домой. Входит и представляется: «Кеша». Мы много говорили, работали. Я даже фото не подумал сделать – казалось, такое будет всегда. А насчет серьезной музыки… К 40 годам моя собственная музыка уже активно звучала на Западе. Я уже получал заказы из Германии, США, Бельгии, Франции. Другое дело, что я никогда не входил ни в какие официозные структуры, в обойму Союза композиторов, не получал поездок в награду за преданную службу. И сегодня я не разыгрываю карту обиженного диссидента и авангардиста. В какой-то момент я почувствовал, что двери, в которые я долго пытался войти, открылись сами, и мне стало скучно, наступил процесс отторжения. Я понял, что развиваться мне будет некуда. То, что предлагали, было уже не к столу. Инстинктивно я почувствовал, что нужно что-то изменить. Сегодня я понимаю, что оказался прав – несмотря на то, что России мне не хватает, для собственного развития отъезд из России был верным выбором. А когда весной 1998 года я получил главный композиторский приз Зальцбургского пасхального фестиваля – начались важные заказы.

– Вы расшифровывали рукописи Девятой симфонии Альфреда Шнитке. Это, наверное, была очень кропотливая работа?
– Конечно, такую работу можно проделать только раз в жизни – все-таки композитор должен писать свою музыку. Но я считаю, что А. Шнитке сыграл важную роль в моей жизни. Он повлиял на мое формирование как музыканта и как человека, я ему многим обязан. Я работал часами, вооруженный двумя лупами и тремя разноцветными ручками. Нервное напряжение не оставляло меня ни днем, ни ночью. Иногда я ощущал, будто разговариваю с загробным миром. С тех пор прошло уже много лет, и я рад, что смог помочь появиться на свет этой симфонии, ведь многие отрывки партитуры были просто нечитаемые. Я по многу раз проигрывал их на рояле, пытаясь ощутить, как они связаны со Шнитке, – в партитуре они были просто черными пятнами. Сегодня я уже не принимаю заказов ни на инструментовки, ни на аранжировки – экономлю силы на свою музыку, чтобы потом никому не пришлось меня расшифровывать.

– Ваше творческое кредо?
– В музыке должна быть некая последняя тайна, которая не поддается словесному постижению. И еще: стараться плыть против течения. В России мы хотели быть «авангардистами», а здесь хочется лучше узнать самого себя, откуда ты, где твои корни. Композитор – это как бы сорт маятника: чем больше амплитуда его раскачивания (Россия – Европа или Восток – Запад), тем богаче его музыкальный мир. И тем больше людей он заражает вирусом своего «я».

Беседовала Елена Рагожина

Полный текст читайте в декабрьском номере 2011 года журнала «Новый стиль».

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *