Как приходят картины

Александр Войцеховский о том, как приходят картины, о своих персонажах и о важности правильного выбора.

Doch-Burgomistra

24июня в лондонском кафе «Циферблат», известном своими неформальными и смелыми проектами, открылась выставка питерского художника Александра Войцеховского. Добрые и наивно-ироничные персонажи его работ – будь то профессор, поднявшийся по эскалатору на станции «Технологический институт», дочь бургомистра в новом платье или оголтелое цирковое кенгуру, случайно оказавшееся в женской бане, – говорят сами за себя, а смешные и порой достаточно пространные подписи автора помогают зрителю еще глубже проникнуть в их сказочный мир. Символично, что выставка человека, который так торопился следовать своему истинному призванию, что бросил успешную карьеру врача, открылась в месте, где единственное, за что платят посетители, – это время. Однако во всех правилах есть исключения, и в эти самые длинные дни в году в самой гуще радостной ист-эндовской суеты нашлось время для неожиданно серьезного разговора.

— Александр, как получилось, что вы, проработав 10 лет врачом, пошли в художники? Профессия-то все-таки нужная!

— Я стал врачом, потому что в нашей семье такая традиция: у меня мама врач, и сестра врач, и бабушка, и дедушка, и прадедушка, и это такое семейное дело. Все свое детство я провел с экспедиционными папиными друзьями и с мамиными друзьями – врачами, слушал их разговоры. И хотя я плохо учился в школе, тем не менее мне удалось поступить в медицинский институт. Это было очень натурально для меня, но, наверное, во мне жил еще и художник. Я об этом ничего не знал, рисовал себе какие-то картинки. Еще мне повезло с друзьями – из археологического кружка, поэтических каких-то кружков. Они очень поддерживали мое такое странное, нелепое творчество и очень смеялись, радовались. Им нравилось, что я подписываю картинки. Они, собственно, и придумали, что я художник.

А потом, когда я уже работал доктором, они мне устроили выставки – три подряд, одну за другой, чтобы просто показать мне, что они все это любят и ценят. И я поверил, поверил, как ребенок, и стал рисовать уже с каким-то другим чувством, что это все как бы по-настоящему и что это все кому-то нужно и выходит за рамки моей частной жизни, а относится к чему-то большему. А потом это перешло еще за какие-то другие границы, и я почувствовал, что у меня появляются друзья в связи с моим творчеством, совершенно незнакомые люди в разных странах. В какой-то момент это перевесило, и я понял, что вот оно: все-таки я художник. Я врач, конечно, по образованию и по тем годам, которые я посвятил этому делу, но мне показалось, что я устроен как художник. Очень страшно было уходить из медицины – там уже все налаживалось потихоньку, уже была специализация, я работал на «скорой», а тут все было такое сырое, непонятное, причем меня больше отговаривали, чем поддерживали. Только жена, Аня Флоренская, меня поддерживала и несколько друзей.

И я подумал: если я этого не сделаю, то не совершу чего-то очень важного в жизни, что я не сделаю чего-то такого, что никто больше за меня не сделает, что это мой выбор – он безумный, совершенно противоречит логике жизни, но он не противоречит какой-то большой, божественной логике – что вот, если я это сделаю, это будет прекрасно.

Я решился – и несколько лет провел в кошмаре и стрессе, поскольку обрек свою семью на существование в совершенно подвешенном состоянии.

— И как оно, стоило того?

— Мне кажется, что некоторые аспекты жизни я сумею осветить лучше, чем кто бы то ни было, или что-то я смогу изобразить так, как никто – иными словами, есть ощущение какой-то уникальности. Может быть, это нескромно, причем я не знаю масштабов своего таланта, мне это неизвестно, но есть такое чувство, что мне обязательно нужно этим заниматься, что я обязательно нарисую что-то, что важно и мне, и людям, для которых я, в общем-то, рисую. Я ведь рисую и для себя, и для друзей, а круг моих друзей огромный – просто это круг людей, которые чувствуют то, что я делаю. И есть ощущение небесполезности этого труда – или занятия. Трудом я не могу это назвать, потому что это такое наслаждение, хотя иногда и труд. Как труд я воспринимал работу на «скорой помощи» – вот это был действительно труд – тяжелый, изматывающий, полный переживаний.

— Работа на «скорой помощи» наложила какой-то отпечаток на творчество?

— Во-первых, мне кажется, если бы я не работал кем-то – ну, например, врачом «скорой помощи», – я никогда бы не стал художником. Вот если бы я задумал, например, учиться рисовать и пошел в художественную школу и потом в какое-нибудь учебное заведение, и мне стали бы объяснять, как нужно рисовать, как нужно связывать все предметы, как падает тень, про композицию все объяснили бы, я бы заскучал и, наверное, бросил и не стал бы этим заниматься. Но поскольку мне никто ничего не объяснял, я был совершенно свободен и мог рисовать как угодно. Некоторым людям нужно учиться, а некоторым – просто противопоказано, потому что, если будешь их учить, это убьет живой интерес к творчеству. Я как раз тот человек, которого учить не нужно. Я, работая доктором, рисовал себе спокойно, и сформировался какой-то стиль, а когда он уже сформировался, я, как бабочка, улетел.

— Откуда взялась потребность подписывать свои работы и даже придумывать к ним какие-то истории?

— Сразу есть ощущение, что картина расширяется. Что это не просто какие-то два человека стоят с усами и в очках. Интересно про них что-то рассказать, причем достаточно подробно, что это вот какой-то профессор, а это его друг детства, и вот они встретились при таких-то обстоятельствах. Или, например, девушки едут на велосипеде, а на самом деле это -международные велосипедные гонки на приз газеты «Брайтон Пэтриот», все происходит в Брайтоне – немножко рассказать про этих девушек. Почему-то мне кажется, что это дает какую-то перспективу и объем картине. И она оживает.

— А истории эти из жизни или вымышленные?

— Обычно у меня нет никакого замысла – просто сажусь и начинаю рисовать, и образ приходит в процессе, а вслед за ним приходит еще образ, а потом я начинаю понимать, что происходит на этой картине. Когда я иллюстрирую, то стараюсь следовать тексту, и тогда приходится помучиться. А так мне не надо мучиться – просто передо мной рождается картина, разворачивается, как в жизни: выходишь из дома – встречается один человек, потом встречается другой, потом вспоминаешь этот день и смотришь на него целиком, понимаешь, как он прошел и какие подписи можно сделать в связи с этим днем. И еще потому, что, когда мои работы были очень невнятными и непонятно было, что на них происходит, я старался объяснить. Вот, например, одна из первых работ – «Итальянец уводит жену у американца». Там какой-то человек с усами, эмоциональный, держит за руку женщину, и они бегут, а за ними бежит какой-то еще человек – а это итальянец уводит жену у американца. Нужно было подписать, иначе ничего не понятно. И как-то это вошло в привычку, поскольку углубляет, расширяет и делает произведение объемнее.

— Вам не кажется, что подпись может в какой-то мере ограничивать воображение зрителя?

— Надо так подписать, чтобы не ограничивало, чтобы захотелось еще что-нибудь сказать. Всегда нужно подписывать с многоточием – вот я бы так сказал. Я как-то выступал в Японии перед студентами, неловкая была какая-то ситуация, я не знал, как мне их расшевелить – я предложил им дать названия картинам. И названия были такими глубокими, неожиданными, такими совсем японскими, какими-то фантастическими.
Есть работы, которые хочется подписать прямо одним словом и больше ничего и не скажешь. Ну, вот электричка Санкт-Петербург – Зеленогорск. Кто знает эту ситуацию, видел эти электрички, бывал зимой на этом перегоне, тому ничего объяснять не надо – это сразу же возбудит воспоминания об этом месте и об этом явлении – электричке. А есть работы, о которых хочется рассказать, но именно так, чтобы это было и ненавязчиво, и чтобы имело продолжение.

— Александр, вы уже издали книгу и сейчас готовите еще две. Расскажите, пожалуйста, о них.

— У меня в 2003 году вышла первая книжка. Потом она была издана в Японии, почему, собственно, я там и оказался и там ее переиздал. У меня все время есть желание делать книжки. По-моему, я – книжный художник.

— Это что, выросло из желания подписывать работы?

— Я думаю, да, поскольку были картины и были названия, и мне показалось, что будет логично, если выйдет книжка с этими работами, и она вышла. А сейчас я хочу еще одну такую же, потому что работ уже много накопилось, и трудно даже выбрать, какие попадут в книжку, а какие нет. Это будет двухтомник. А еще я хочу сделать две книжки про некоего профессора, который живет, работает, ездит в экспедиции, у него дети, семья, друзья – в общем, жизнеописание некоего профессора. И прогулки с племянником, такая у меня есть работа, девушка гуляет с таким вот медведем. Они тоже будут ходить по городу, ездить в гости, каждый раз будут оказываться в разных местах. Это истории, не связанные между собой, – просто там будут одни и те же персонажи.

— А откуда эти персонажи взялись?

— Случайно. Я нарисовал несколько историй про профессора и подумал: о, надо сделать книжку.

— Александр, вот вы признанный художник, путешествуете по всему миру. Не возникало желания уехать?

— Конечно, приезжаешь в Англию, приезжаешь в Америку – там комфортно, и люди взаимодействуют друг с другом так, как мне нравится. С другой стороны, в России много друзей, любимый Петербург и Москва, там очень много всего волшебного происходит. Я, может быть, поехал бы навстречу какой-то работе и с удовольствием пожил бы в Нью-Йорке, например, или Лондоне.

— Что главное в ваших работах?

— Главное то, что я занимаюсь тем, чем должен заниматься. Знаете, жизнь коротка, и когда я об этом думаю, то еще больше радуюсь тому, что выбрал творчество.

Интервью Юлия Калантарова.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *