Марина Неелова: театр – это огромное увеличительное стекло

Марина Неелова: театр - это огромное увеличительное стеклоМарина Мстиславовна не любит давать интервью, избегая и журналистов, и телевизионщиков. Для зрителя она живет на сцене. Для кого-то она трогательно трепетная Аллочка из «Осеннего марафона», для кого-то – несчастливая учительница из «Дорогой Елены Сергеевны». А в жизни она красивая, интеллигентная, умная женщина, с которой не хочется прекращать беседу.

– Вы неохотно даете интервью. Вам не нравится, что люди хотят больше знать о любимой актрисе?
– Зрители – они любопытные. Я уверена, что про артистов, как и про музыкатов, все сразу ясно. Твой мир, твоя сердечная мышца, твой настрой, интеллект или его отсутствие видны в первом сказанном на сцене слове, слышны с первой ноты. Потому всем, кто хочет что-то знать об артистах, я говорю: «Идите в театр, идите в кино – и узнаете». К тому же все разговоры о том, что я хотела выразить в какой-то роли, – они совершенно бессмысленны. Если это не прочиталось во время представления, то какая разница, что я хотела сказать? Есть такие части профессии, практически неосязаемые, которые сложно передать словами – я их интерпретирую на сцене тем способом, для которого я была предназначена.

– Когда вам предлагают новую роль, вы сразу видите, как ее сыграть?
– Иногда во время читки сценария перед моими глазами стоит ясная картина, как это играть . Иногда я испытываю похожее состояние в часы перед сном, когда ложусь спать, и перед глазами словно проносится кинолента с кадрами предыдущей репетиции. И вдруг я вижу, как моя героиня идет совсем не туда, куда положено по мизансцене, меняя таким образом все движение в сцене, и получается очень интересно, и я думаю: надо будет завтра это попробовать. Актерская профессия и правда фантастическая. Когда, например, ты выходишь на сцену, то форма физическая остается твоя, а смотришь на себя уже как на другого человека. Вспоминаю один случай. Я играла в спектакле девочку. Костюм – короткое платье в горошек. После спектакля я переодеваюсь в гримерке – джинсы уже надела, а платье еще не сняла. Посмотрела в зеркало – и показалась сама себе таким кентавром: низ из обычной жизни, а руки, торс – из роли. Очень любопытное превращение, такой шаг из себя в кого-то другого.

– А в жизни у вас бывает, что вы говорите что-то и думаете, как Джулия Ламберт в «Театре» Моэма: «А это я играла в таком-то спектакле… А так я играла такую роль…»?
– У меня бывает по-другому: что-то происходит, идет с кем-то диалог, и я вдруг думаю, что если бы мне была предложена подобная сцена в театре, то я бы ее сыграла совсем по-другому. То есть по ходу жизни я начинаю думать с точки зрения профессионального актера. Но театр – это ведь не перенос жизни на сцену, это огромное увеличительное стекло, все более сконцентрировано.

– Не упомянуть фильм Георгия Данелии «Осенний марафон» невозможно. До него было много фильмов, были значительные ленты после, но героиня, сыгранная вами, стала, что называется, народной. В чем же секрет успеха этой ленты?
– В фильме все сыграли прекрасно – Галина Волчек, Наталья Гундарева, Олег Басилашвили, Евгений Леонов и непрофессиональный актер журналист Норберт Кухинке. Какой это был фантастический актерский букет! Я думаю, что когда артисты собираются в такой чудесный профессиональный союз, вдобавок когда еще и режиссер замечательный, то и результат получается соответствующий. Правда, во время съемок у меня развивался конфликт с режиссером Георгием Данелия – он, видимо, не привык работать с артистами, которые задают много вопросов. (Смеется.) А я его просто измучила. К тому же он часто показывал, как надо играть, а я, повторяя за ним, все равно не могла понять, кто же моя героиня. Когда мы отсняли треть ленты, напряжение достигло такой силы, что ко мне подошел Александр Володин и, стесняясь, признался, что Данелия близок, фигурально выражаясь, к убийству – то есть если я задам еще один вопрос, то он меня убьет. А поскольку он все же был человеком деликатным, то в лицо мне такого сказать не мог. Я предложила Данелии взять другую артистку под предлогом того, что я больна, а ждать меня съемочная группа не может. Кажется, в нем взыграла грузинская кровь: как же так я посмела указывать мужчине, что делать! (Смеется.) И он назвал мое предложение вздором. Я не отступала – сказала, что останусь играть, только если он объяснит мне, кто такая моя героиня – например, с каким животным ее можно сравнить: бабочкой, козой, коровой, птичкой. Он и это назвал чепухой, однако в итоге дал мне фигурку – непонятно, то ли это был лемур, то ли еще кто-то: такое маленькое существо с огромными ушами и глазами, и кажется, он все время за тобой следит. И мне все стало ясно. Фильм мы досняли и даже пересняли первую треть. Данелия прочувствовал, что после нашей беседы я наконец-то вжилась в роль. Больше я вопросов не задавала – мне все было ясно, мы не спорили. Когда я смотрела картину, то поняла, что в принципе он был прав: я пыталась писать эту картину маслом, а ему была нужна акварель. Это прекрасно, что он не дал мне возможности драматизировать ситуацию. Данелии нужна была тонкость. Картину он монтировал раз пять – резал и так, и сяк, пока мы его за руки не оттащили от монтажного стола.

– Какая была реакция у зрителей после выхода «Осеннего марафона»?
– Как часто бывает, меня принимали за мою героиню. Очень много было писем от женщин – и по интонации сразу можно было понять, жена пишет или возлюбленная. «Как вы могли разрушить семью, разбить сердце», – писали жены. Возлюбленные писали о том, какой черствой была жена, не понимая, что речь идет о настоящей любви, что муж не должен был оставаться в семье, где не было больше чувств.

Беседовала Елена Рагожина.

Полный текст читайте в мартовском номере журнала «Новый стиль».

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *